MNHTTN

Американская азбука #14

17 июля 2013

текст: Александр Генис
фото: Библиотека Конгресса США

 

З ООПАРК, как и Америка, — дитя демократии. И то, и другое появилось на свет почти одновременно. Когда разрушившая Бастилию толпа ворвалась и в королевский зверинец Людовика ХVI, все несъедобные животные были переведены в публичный парижский парк. Из царской забавы, развлекавшей ещё фараонов, зоосад стал общедоступным зрелищем, которое в Америке собирает больше зрителей, чем все спортивные состязания вместе взятые.

Революционный ген зоопарка будоражил как раз демократических поэтов. Оно и понятно: богатой дворянской лирике звериные метафоры поставляла охота, бедная городская муза ходила в зоопарк. Тем более, что запертых животных можно рассмотреть  подробнее. Свидетельство тому — шедевр анимализма, знаменитый хлебниковский «Зверинец». В нём поэт разглядел под звериной шкурой человеческие души  верблюда-буддиста и тигра-мусульманина. Глядя как «в зверях погибают прекрасные возможности», Хлебников нёс узникам зоопарка благую весть эволюции. Вооружённый прогрессом человек, — продолжал Хлебникова другой гениальный мичуринец, Заболоцкий, — построит новый мир, в котором «волк ест пироги и пишет интеграл». Так в утопиях русских космистов завершалась революция зачатого санкюлотами зоопарка.

В Америке зоопарк ждала другая, но тоже странная судьба. Поэты Старого Света видели в зверинце   капитал эволюции: от амёбы до коммунара через говорящую корову. Поэтам Нового Света эволюция была не нужна вовсе. Если Хлебников, узнав в носороге  Ивана Грозного, искал в животных людей, то звери в стихах Уитмена похожи лишь на себя. Пока один мечтал поднять меньших братьев до старших, другой принимал их такими, какие они есть.

«В них и во мне один и тот же вечный закон», — писал Уитмен, распространяя и на американскую фауну свою присягу «Демократия, клянусь, я не приму ничего, что досталось бы не всякому поровну».

Демократия постепенно разъедает любую иерархию, включая ту, что завершал хомо сапиенс, ранее известный под именем «венец творения». Из-за этого нью-йоркские консервационисты наложили запрет на само слово «зоопарк». Мнительной Америке в нём видится призрак тюрьмы для животных, хотя в здешних зоопарках клетки давно служат музейными экспонатами. Сегодня измученный чувством вины перед природой американец уже не знает, кого следует запирать — нас или их.

В результате возникают "зверинцы наоборот", такие, как наверное лучший в мире зоологический сад Сан-Диего, где свобода передвижения (конечно, людей, а не зверей) ограничена клетками. В остальном здесь всё, как в настоящей дикой природе, только лучше. Поэтому сюда и перебралось множество нелегальных пернатых и четвероногих эмигрантов из окрестной Калифорнии. В Сан-Диего настолько блюдут интересы животных, что им не мешают вести частную жизнь, скрытую от нескромного человеческого взгляда. Правда, зоопарки именно для того и существуют. Раньше сюда приходили, чтобы глазеть на зверей, теперь это сделать непросто: чем лучше зоопарк, тем труднее найти его обитателей и тем подозрительней в нём относятся к посетителю. И это при том, что, например, в «Bronx-Zoo» припеваючи живёт съевшая уборщицу уссурийская тигрица.

В эпоху, когда на женщину в шубе смотрят как на живодера, у людей прав меньше, чем у зверей. С тех пор как последние стали меньшинством, они пользуются большей безопасностью. Особенно в Нью-Йорке, где  зайцы пасутся в аэропорту Кеннеди, совы спят в сабвее, а орлы вьют гнёзда на крышах небоскрёбов. Всего в этом городе обитает 300 видов диких животных. И это, если не считать тараканов.