Manhattan

Американская азбука #20

текст: Александр Генис
фото: Библиотека Конгресса США

 

М ЕТРО, конечно нью-йоркское, однажды назвали  портретом Дориана Грея. Исследуя растёкшуюся на 240 миль кляксу сабвея, можно заключить, что все пороки, которые город пытался лицемерно скрыть, оставили неизгладимые следы на его исподнем.

Сабвей так редко видел к себе хорошее отношение, что нельзя не упомянуть о редких исключениях. Первый акт любви он испытал в 1904-м году при появлении на свет, когда его гордый строитель Август Бельмонт заказал себе особый директорский вагон с прозрачными (!) стенами. Вторым признанием в любви можно считать инцидент, произошедший почти 90 лет спустя. Юный поклонник дряхлого сабвея угнал поезд, чтобы пять часов возить на нём ничего не подозревающих пассажиров.

Между этими событиями — весьма тусклая биография заурядного трамвая, который так окончательно и не смирился с подземным образом жизни. Сабвей постоянно норовит выскочить на поверхность. Он передвигается по городу теми длинными стежками, которые — согласно пословице — выдают ленивую девку. Прячясь под мостовой на полсотни кварталов, сабвей с жутким грохотом  выныривает на какой-нибудь эстакаде, чтобы глотнуть свежего воздуха и лишний раз напомнить о своём существовании. Страсть держаться поближе к поверхности приводит к тому, что нью-йоркский сабвей разительно асимметричен небоскрёбам. Метро тут настолько мелкое, что его всегда если и не видно, то слышно.

Сабвей смущает своим жизнелюбием, легко переходящим в чрезмерную физиологичность: попахивающие мочой перроны, тесные кишки переходов, похабные граффити на кафельных стенах станций. Как хорошо знают нахальные крысы, сумасшедшие проповедники, бродячие музыканты и бездомные, жизнь здесь бьёт ключом 24 часа в сутки.

Сабвей слишком тесно связан с городской жизнью, включая её социальную перистальтику. Даже климат тут  копирует и утрирует нью-йоркскую погоду. Здесь нет того обеззараживающего слоя почвы, который, резко изолируя подземную жизнь от наземной, придаёт особый смысл самому интересному метрополитену Старого Света — московскому.

В Нью-Йорке сабвей себя не афиширует и ограничивается скромной дырой в асфальте, ведущей прямо в городские потроха. В Москве вход в метро отмечает целый архитектурный ансамбль, напоминающий иногда храм, иногда склеп. Переход из одного пространства в другое совершается на долгом и неспешном эскалаторе, позволяющем адаптироваться к новой стихии, гордой своей роскошью, герметичностью и автономностью. Если в нью-йоркском метро всё, как наверху, только хуже, то в московском — прямо наоборот: подземная жизнь наряднее, чище и трезвее наземной. Московское метро — последнее убежище утопии, которая от «отдельно взятой страны» сократилась до «отдельно взятого подземелья».

Сабвей — чрево города, метро — его лоно. Если в сравнительно грязный сабвей нью-йоркцы спускаются по нужде, то из сравнительно безопасного метро, куда и пьяных запрещено пускать, москвичи выходят неохотно.

Возможно, московское метро унаследовало от национальной истории страх перед открытым пространством, чреватым степными нашествиями. Страна, изначально лишённая естественных границ, маниакально защищает границы искусственные. Мраморное подземное царство — гротескная гипербола подпола-окопа, где можно отсидеться во время набега кочевников. Но американцы — сами народ кочевой, пришлый. Они брезгуют зарываться в землю и ради безобидных подземных переходов, неизбежных в городах Старого Света. Даже бомбоубежища в разгар холодной войны американцы предпочитали рыть в своём саду.

Двум подземкам — худшему метро Нового Света и лучшему Старого — никогда не понять друг друга ещё и потому, что они принадлежат разным цивилизациям —  горизонтальной и вертикальной. Если главные герои советской культуры — шахтёр с космонавтом — максимально разнесены от земной поверхности, то  традиционный американский кумир — ковбой на верном коне — способен совершать положенные ему подвиги только тогда, когда он твёрдо опирается на землю всеми четырьмя ногами.

Последние статьи в разделе
Back to top