Manhattan

Американская азбука #36

текст: Александр Генис

фото: Библиотека Конгресса США

 

У ЛИЦА в Америке часто не больше, чем градостроительная условность. Это — пунктирная линия, которая нужна, кажется, лишь для того, чтобы дома не слишком разбегались. 
Американская улица привыкла довольствоваться малым. Лишённая человеческого имени, она обходится либо нейтральной ботанической кличкой — (скажем, Кленовая), либо уж просто буквой или даже цифрой. Такая улица норовит стушеваться, выпячивая не себя, а своё содержимое — дома. Если в Старом Свете квант города — улица, то в Новом — дом. Причём — свой. 


Здесь долго сохранялось стойкое предубеждение против доходных домов, тех солидных, основательных построек, что придают «скромное очарование буржуазии» европейским городам. В Америке считалось, что порядочный человек не станет жить под одной крышей с кем попало. Американцы смотрели на многоквартирный дом с такой же брезгливостью, какую у нас вызывает «коммуналка». Делить вестибюль, лифт или лестницу с посторонними означало напрашиваться на неприятности, рисковать целомудрием и ставить под удар репутацию. Поэтому первые богатые доходные дома — такие как ставшие нью-йоркскими достопримечательностями «Ансония» или «Дакота» — заманивали жильцов немыслимой роскошью — органами, оркестрами, висячими садами и бассейнами с живыми тюленями. И всё-таки селились в них преимущественно эмигранты, правда, такие знаменитые, как Тосканини, Стравинский или Джон Леннон. 
В итоге незатейливая, а потому типичная американская улица до сих пор состоит из односемейных домиков, делающих вид, что не замечают друг друга. 
В Старом Свете улица — такая, как Елисейские Поля, — иногда становится символом страны. Но в Америке этот трюк, облегчающий жизнь газетных фельетонистов, не проходит. Вместо гордого своей исключительностью «Невского проспекта» Гоголя здесь анонимная «Главная улица» Синклера Льюиса.


В Америке улица чаще попадает в уголовную хронику, чем в романы. Для литературы ей не хватает композиционной завершенности, обыгранной Набоковым в «Даре»: берлинская улица, как эпистолярный роман, начиналась почтамтом и кончалась церковью. 
Художественная ограниченность американской улицы, как и всё остальное в этой стране, — плод демократии. Чтобы в этом убедиться, достаточно взглянуть на дилетантский план Филадельфии, старательно тиражированный другими американскими городами. Глядя на сетку одинаковых квадратиков, сразу понимаешь, что автор, Уильям Пенн, заботился об этике, а не эстетике. Его волновала не красота, а справедливость. Примитивная геометрия обеспечивала всем равный старт: в новом городе и в Новом Свете жизнь для всех начиналась в одинаковых условиях. 


Так Америка воплощала пресные просветительские фантазии, рождённые в запутанных, свёрнутых, как улитка, средневековых городах Европы. 
Однако иррациональная природа города не способна смириться с насилием перпендикуляра. Прямая американская улица рано или поздно сворачивала в сторону. Так, будто в ответ на «крестики-нолики» манхэттенских стрит и авеню, капризно пересекает Нью-Йорк гениальная диагональ Бродвея.


Исключения, как ржавчина, разъедают скучные американские города, иногда придавая им спонтанное и неряшливое обаяние. Обычно такие уголки — дело пришельцев. Этнические «карманы», вроде Чайнатауна или Брайтон-Бич, прячутся, как грибы в лесу, среди небоскрёбов и хайвеев, чтобы сохранить самобытный характер своих улиц. Спекулируя на непохожести, они заманивают аборигенов, возвращая улице общительный характер. 


Не столько порядка, сколько живительного хаоса не достает американским городам. Пуританская архитектурная дисциплина избавила их не от трущоб, на что надеялись отцы-основатели, а от вульгарной, но витальной живописности. 

Последние статьи в разделе
Back to top