Manhattan
3 года назад

Благо творящие

Интервью и фото: Рустем Галеев

О льга Власова, заместитель директора уфимского благотворительного фонда «Наши дети», постаралась объяснить MNHTTN, почему частные благотворительные фонды это наиболее эффективный тип организации для помощи нуждающимся, почему не нужны детские дома и почему государству лучше держаться от благотворительности подальше.

MNHTTN: Что такое профессиональная благотворительность?

O.В.: Это такая сфера у нас в России, она, так скажем, узкая и малопрофессиональная — очень мало людей, кто этим по-настоящему занимается, то есть люди почему-то воспринимают благотворительные организации как какие-то «сообщества восторженных девочек». Мало кто воспринимает это как эффективно и профессионально работающую организацию. В нашей сфере это значит эффективно расходовать чужие деньги. Это же деньги не наши. Мы как сотовый оператор. Цель и задача оператора — соединить одних с другими, чтобы на как можно меньшие деньги как можно больше пользы было. Вот в этом наша функция. И как любая другая коммерческая организация, мы должны выполнять работу так же профессионально.

 Скажи, а среди благотворительных организаций есть какие-то специализации? То есть одна, например, занимается стихийными бедствиями, другая — больными детьми…

 
Давай проще возьмём пример — совершенно стереотипный: детский дом. Что делают люди? Выбирают ближайший детский дом — у нас это Девятый детский дом в Уфе, — и вся Уфа туда едет помогать. Чем же у нас обычно там помогают? На Новый год дарят подарки, и детям проводят концерты. Кому они нужны? Что изменилось в положении сироты? Проблема сироты только в том, что он концертов никогда не видел? У них этих конфет девать некуда, телефонами они уже кидаются. Материально сироты обеспечены намного лучше, чем большинство детей, которые живут с родителями. А человек, который занимается благотворительностью, он не хочет в это вникать, он хочет действовать по стереотипу. У него в пионерские года сложилось мнение: надо помогать детскому дому, там такие все оборванные, в рваных пальтишках ватных, дети, которые за руку строем куда-то идут грустные, надо им подарить конфетки и устроить концерт — и станет всем счастье! 

То есть это не то, что нужно. Для этого существуют благотворительные организации.А что нужно в детский дом, как ты считаешь?

Я считаю, что лучше бы детских домов вообще не было. Детские дома уродуют людей. И оттуда адекватные граждане нашего общества не выходят. Только десять процентов выпускников сиротских учреждений социализируются. Их нужно отправлять в семьи. Или же оставлять в кровной семье, сохранять кровную семью. Самое простое, если у мамы нет денег, — отобрать ребёнка. А надо так, чтобы мама смогла выйти на работу, — и, может быть, у неё и не надо будет отбирать ребёнка! Есть программы раннего вмешательства, чтобы дети не попадали в эту систему. Вот как в «Тетрисе», да? Если ты внизу разгребаешь, — сверху быстрее падает. Если начать наверху закрывать, то будет легче. Так же с детскими домами. 

Тут же сразу хотел твою позицию узнать по «Антимагнитскому закону» — закону Димы Яковлева.

Ну, это чистой воды политика. Тут о детях никто не думает совершенно. Есть такое выражение: «Я себе руку отрублю, чтобы вам хуже было», — примерно такой смысл этого закона, я считаю.

 То есть, в принципе, положение этих детей, которых могли усыновить, оно не улучшилось? 

Оно не то что не улучшилось! У них были какие-то шансы, — их этих шансов лишили. Русские усыновители очень редко берут больных детей, потому что в нашей стране лечить больного ребёнка — своего родного-то! — очень тяжело. А уж приёмного — его тащить-лечить и ещё психологические проблемы на себя брать, — за это в России берутся только самые сумасшедшие в хорошем смысле, а таких мало. Для тяжелобольных детей это был шанс вести нормальный образ жизни. Например, в Америке на «даунят» очередь стоит, — чтобы взять в семью ребёнка с синдромом Дауна. У нас же врачи уговаривают маму отказаться, то есть оказывают давление на маму: говорят, зачем тебе, ты родишь здорового, а этого оставь, государство его воспитает, он всё равно будет агрессивный, он всё равно будет необучаемый, ты всю жизнь его будешь водить за ручку, и в сорок лет он умрёт. Хотя на самом деле это не так. Но никто не хочет в это вникать.

 Почему американцы усыновляют, а мы нет? Это же не вопрос, по большей части, денег уже? Это вопрос ментальности какой-то… Мы же не усыновляем не только инвалидов, мы же и обычных, нормальных детей не усыновляем…

Потому что у нас, опять же, в обществе много стереотипов. Первый стереотип такой: дети-сироты — это дети алкоголиков и наркоманов, у которых плохая наследственность, даже если он внешне сейчас здоров, он потом, когда вырастет, будет маму на три буквы посылать, воткнёт папе в спину топор, и ничего всё равно из него не выйдет. Второе: как бы ни говорили, в обществе предвзято относятся к людям, у которых дети приёмные. Сразу косо смотрят и на усыновителей, и на приемных детей! Официальная позиция — поощрение, а на самом деле к ним в обществе отношение, как ко второму сорту, этого не спрячешь. Поэтому усыновляют, в основном, только когда сами не могут родить и ЭКО не помогает. А в Америке — усыновляют из морально-этических принципов, что «мы хотим помочь ребёнку, сделать добро, мы можем это сделать, воспитать». Тут, у нас, родного-то ребёнка не знаешь, как воспитать: садика нет, медицина хрен знает какая, того нет, сего нет, столько препятствий. Кто сознательно готов помогать? В наших условиях это редкость. Но ведь и в Советском же Союзе как было? «Не беспокойся, ты враг народа, мы тебя убьём, но из твоего ребёнка государство воспитает хорошего члена общества!» Это было так. Тогда было «нормально» воспитываться в детском доме, тогда было «нормально» лишиться родителей, и никто не воспринимал как трагедию, что ребёнок попал в детский дом. Вот у восточных народов — на Кавказе, например, — там нет в детских домах сирот, их забирают, например, троюродные, четвероюродные родственники — там просто грех, что твой родной может быть в детском доме.

Когда был террор и много сирот оставалось, государство взяло на себя обязанность воспитывать, но не справилось с нею?

Да, но государство не признаёт и не признáет, что оно не справилось со своей обязанностью!

Можно ли подытожить, что уже несколько десятков лет государственная система воспитания детей в детских домах не работает? 

Не работает. И не справилось государство не потому, что халатно относится, а потому что неправильно выбрало путь: воспитать в таком большом коллективе «индивидуального» человека невозможно. Можно солдат воспитать, можно роботов воспитать, можно исполнителей — таких недумающих «овец» — воспитать. А людей и личности не воспитаешь. 

То есть вне семьи воспитание личности невозможно?

Да, без значимого взрослого невозможно. Без воспитания привязанности. В основном, нарушается механизм привязанности, то есть у ребёнка в детском доме нет человека, к которому он привязан, — даже пусть не любит, но привязан, от которого есть зависимость. Такая привязанность — как стержень, она держит весь характер, всю личность. Если её нет, — человек просто рассыпается. Они же в детском доме как живут? Строем пописать, строем покушать. Одинаково кушают, отбой у всех одинаковый. Нет такого: я сегодня плохо себя чувствую, я полежу ещё в кровати или пораньше лягу… Они не знают, как это — готовить кушать. Они поели, встали, сейчас им даже не разрешают посуду мыть. Везде всё безопасно, но нигде ты сам не принимаешь решения, нигде ты своего мнения не имеешь. Нет, например, никакого личного пространства, и нет значимого взрослого, он же как и защитник, к которому, если что, — у меня есть тыл, — вот этого человека нет. Вот, например, трёхлетний ребёнок. Подошёл чужой дядя, его взял, куда-то понёс. Что он будет делать? Он испугается, будет орать, вырываться, плакать. Потому что ему непонятно, он возмущён, ему страшно. В Доме ребёнка такого не происходит. Там дети привыкли, что любой человек может ему укол поставить, сделать больно или раздеть его догола, осмотреть. Никто его об этом не предупреждает, никто его не успокаивает. Нет у него человека, который бы сказал: «Не бойся, я с тобой!».

По сути дела, та же проблема есть и у заключённых, которые очень долго сидят в тюрьмах. Они выходят на свободу, но как свободные личности они не могут существовать. Они снова возвращаются в тюрьмы, совершив преступление какое-то, их тянет снова в тюрьму. То есть, по идее, можно так сказать, что детский дом — это тюрьма такая, детская. Ну, в таком смягчённом, понятное дело, «комфортабельном» состоянии, но тюрьма. 

Человек там не чувствует свою индивидуальность в отличие от других. То есть у него нет такого — «вот это я, а это другие», «я чем-то отличаюсь». Он не умеет — что важно — принимать решения. И у него нет никакого тыла. На Западе нет детских домов и нет даже приютов. Если ребёнок, не дай Бог, изымается из семьи или остаётся сиротой — погибли родители, например, — есть профессиональные замещающие семьи. У нас есть похожая форма — патронат, например, или профессиональная семья, которая получает зарплату за то, что у неё живёт, например, пять детей под патронатом. И есть большая очередь родителей, желающих взять детей. И когда такой ребёнок только появляется, он в такой «накопитель» — детский дом — не попадает. Он сразу попадает в ту семью, в которой он будет жить. И если такой семьи не нашлось, — он попадает в профессиональную семью, на полгода, на два, пока ему не найдут настоящую семью, в которой он останется жить. А вот этих «накопителей» у них там нет совершенно. И система другая. И что бы ни говорили, но у нас приходят родители и им подбирают ребёнка из имеющихся. Они говорят, например, что хотят трёхлетнюю голубоглазую девочку. И все хотят такую здоровую голубоглазую девочку. А у нас — одиннадцатилетние мальчики, пятьдесят человек, и их никто не хочет брать. А на Западе наоборот: есть одиннадцатилетний мальчик, и в базе данных — родители! И вот из этих родителей ему подбирают подходящих. А у нас — наоборот: товар — дети! Они выставлены, и ты подбираешь того, который тебе подходит.

 То есть конкуренция за ребёнка отсутствует? Что можно сделать в этом случае? Понятно, что это вопрос не года-двух, а нескольких десятков лет. Но на десять лет можно что-то спланировать, чтобы народ начал усыновлять детей?

Ну, в последнее время ситуация чуть-чуть поменялась за счёт новорождённых, маленьких детей. Например, здорового новорождённого в Уфе сейчас взять трудно. На них, действительно, очередь, и их всех разбирают, как горячие пирожки. Вот так цинично, мне самой это страшно, но приходится так говорить. Хорошо хотя бы то, что мы грудничков куда-то пристраиваем. А что делать с «подрощенными», так скажем, детьми? Только ждать, когда они в этой системе окончательно вырастут, и количество сирот у нас снизится только за счёт времени, потому что никто их в семью не берёт. Или берут в исключительных случаях. Но если глобально говорить, то нужно всю систему менять, потому что система всё это порождает, система заинтересована в том, чтобы дети поступали туда, потому что финансирование детских домов подушевое, то есть чем больше у тебя детей, тем больше тебе дадут денег, и сотрудникам детдома невыгодно, чтобы дети уходили в семью. Система сама себя стремится сохранить! Они же все останутся без работы, грубо говоря. Зачем им это? Ну, начать нужно хотя бы с того, чтобы разделить функционал между независимыми учреждениями, потому что у нас сейчас это единая система, которая сама лишает родительских прав, изымает ребёнка из семьи, сама его содержит, сама его потом в детский дом отдаёт и сама занимается постинтернатным сопровождением — то есть этот как раз те несамостоятельные, неприспособленные к жизни дети, которые уже вышли в мир, но их, оказывается, опять нужно сопровождать, и опять нужны деньги государства на то, чтобы они могли в этом мире жить. И всё это одна система! То есть она сама себе ставит оценку: хорошо ли я изымаю из семьи, хорошо ли я устраиваю их в семьи, — она сама всем этим занимается и сама себя оценивает. Естественно, никакого развития к лучшему в такой системе не может быть.

 В чем суть деятельности вашего фонда?

У нас есть программа, которую мы осуществляем, и мы потребности по программам стараемся озвучивать на сайте, в рассылках, в «Фейсбуке», «ВКонтакте» — у нас там везде есть группы. Есть у нас и постоянный костяк наших партнёров, постоянных наших благотворителей, которым мы можем просто позвонить и сказать: «Лен, вот то-то и то-то нужно», или можем попросить тех, кто торгует памперсами, и они нам бесплатно дадут. То есть это от благотворителей. А девается это на реализацию наших программ. В частности, памперсы и питание — это наша программа «Больничные дети», дети, которые находятся без попечения родителей в больнице. То есть родители за них не несут уже никакой ответственности — либо отказались, либо детей изъяли из семьи, а государство ещё не взяло на себя ответственность, потому что не оформлены должным образом документы на этих детей, не прошли суды, не нашлись родители и так далее, и тому подобное…То есть дети попадают в своего рода чистилище. Они в правовом вакууме находятся, они ничьи! И вот с этой программы начался наш фонд: раз были «ничьи» дети — мы сказали: «Наши дети»! Это дети общества. И так получил название наш фонд «Наши дети». И с 2007 года мы эту программу реализуем. Мы этих детей обеспечиваем едой, памперсами, одеждой, игрушками, оплачиваем им нянь, потому что персонал в больницах для них тоже не предусмотрен, то есть никто с ними не играет, там только нянечки их кормят. И всё.

В каких больницах они лежат?

Раньше это практически в каждой детской больнице было. Сейчас это всё «концентрируется»: 90 % детей находится в 17-й больнице. Порядка 20-30 детей единовременно, и каждый лежит там по 2-3 месяца.

А возраст какой?

От новорождённых до четырёх лет. Для детей старше четырёх лет система более совершенна.  То есть старших детей есть куда пристроить, а вот детей до 3-4 лет по закону направляют в больницу якобы для того, чтобы они прошли обследование. И вот там они «подвисают», так скажем. И пока мы за семь лет очень мало продвинулись в этом вопросе. Мы сейчас просим сделать в больнице отдельный блок для таких детей, куда будет ходить наш персонал — и гулять, и играть, и всё, что нужно, для детей делать. А нам отвечают, мол, мы не можем вкладываться в такое отделение, потому что «так мы признаём проблему». А мы с нею боремся, каждый раз говоря, что скоро этого не будет! Так проходит год, второй, третий, четвёртый… То есть проблема не признаётся официальным образом. Говорят, что таких детей ведь становится меньше, и с каждым днём всё меньше и меньше, и вот-вот этого не будет, так что вы, граждане, не беспокойтесь, скоро этого не будет…

По сути, это правовой вакуум, который пока не решается.

Да, не решается. И это не специфика нашего города или республики. Это во всей стране так.Это на федеральном уровне должно решаться?Да, на федеральном уровне. И это не означает, что у нас плохо работает, например, здравоохранение или опека. Так устроен закон.

Сколько получает у вас няня?

Порядка 12-15 тысяч в месяц. Няня в семье с одним ребёнком иногда больше получает. А там находишься в больничном учреждении, и в палате у тебя шесть детей.У нас несколько направлений деятельности. Это одна программа — «Больничные дети», по которой мы обеспечиваем детей 17-й больницы, у нас там есть няни и материальное обеспечение. Плюс ещё несколько больниц по городу, где время от времени появляются такие дети. У нас уже контакты с врачами по городу налажены. Например, они звонят и говорят, мол, у нас двое, привезите гипоаллергенное питание и памперсы. Мы им привозим. И плюс пять больниц по республике Башкортостан: Салават, Стерлитамак, Нефтекамск, Ишимбай, Дюртюли, где есть одна детская больница и в ней есть одна такая детская палата. Ну, мы пока с няней там не смогли договориться, но мы регулярно посылаем им детские крема, подгузники. Кому-то нужны детские обогреватели, кому-то ионизатор, кому-то шторы, кому-то манеж, кому-то ещё что-то — вот это всё мы покупаем. Именно для палат брошенных детей. Ещё есть программа «Лечение детей» по лечению тяжелобольных детей, когда государство не может оплатить лечение таких детей или может, но откладывает надолго, или что-то застопорилось, а лечение дорогое, родители не могут оплатить. Бывает, лекарство, например, 180 тысяч стоит. Бывает, курсы терапии, курсы реабилитации, пересадка костного мозга… ну, в основном, это онкобольные, порок сердца, ДЦП, эпилепсия, то есть тяжёлые заболевания. Очень много сейчас стало редких генетических заболеваний, где требуются большие деньги. Здесь уже помощь адресная. То есть мы знаем, что, например, на Иванову Светочку нам нужна такая-то конкретная сумма, чтобы купить такое-то конкретное лекарство. Мы эту сумму собираем и покупаем.

А средняя величина пожертвований какая?

Средний сбор на ребёнка около 80-100 тысяч, а среди жертвователей цифры самые разные: от тысячи рублей. Самое большое пожертвование было миллион рублей — разумеется, от юридического лица. Но были у нас и от физлиц по триста тысяч пожертвования тоже два раза. А обычное пожертвование это три-пять тысяч рублей. Но и по пятьсот, есть и по двести, есть и по пятнадцать рублей. То есть суммы совершенно разные. Но при этом порядка половины суммы собирается с пожертвований меньше трёх тысяч рублей, то есть по тысяче, по пятьсот рублей. То есть если мы в год собираем семь с половиной миллионов, то примерно три с половиной миллиона собирается через много-много маленьких пожертвований. А другие три с половиной миллиона собираются либо богатыми бизнесменами, которые от себя лично крупные — пяти-, шестизначные — суммы выдают, либо юридическими лицами, которые на постоянной основе сотрудничают с нами и какие-то более существенные деньги дают. Но при этом мы никогда не забываем, что ежегодно три с половиной миллиона рублей мы собираем «по мелочи», так скажем.

«С миру по нитке»...

Да! Очень часто люди сочувствуют и говорят, мол, десять тысяч я не могу дать, а пятьсот или сто рублей не помогут. И отказываются. И таких — тысяча человек. А можно было бы сто тысяч собрать, если бы они не отказались от своей мысли пожертвовать сто рублей. 

Это все ваши программы?

У нас есть акция «Сухая попа», но она относится к нашей программе «Больничные дети», потому что эта акция по сбору подгузников. Люди приходят, приносят не деньги, а подгузники, сваливают их в большую кучу. А мы потом их расходуем как раз по программе.У нас есть диспетчерская служба совместно в фондом «Потерь нет». Это проект поиска доноров, в основном доноров тромбоцитов для онкобольных детей, потому что им требуется срочное переливание тромбоцитов и у нас там формируется база. То есть человек говорит, что он может сдать тромбоциты, и когда нужно, ему звонят, потому что это всё бывает срочно, их заготовить впрок нельзя: тромбоциты в течение пяти дней должны быть перелиты ребёнку.

А с донорством ситуация как? Хватает доноров или нет?

Донорство нерегулярное. Иногда не хватает доноров редкой группы крови. С прямым донорством дела в нашей республике обстоят на «четыре с плюсом», всегда кровь найдётся. А вот для переливания компонентов — ну, нужны например, эритроциты или тромбоциты — всегда сложности, потому что там нужен донор определённой группы крови в короткий период времени. Кровь сейчас сразу не переливают, её заготавливают, она полгода может храниться, и любому человеку, когда надо, взяли с полки и влили. А тромбоциты — нужно, чтобы живой человек пришёл и сейчас сдал. Именно этой группы, чтобы они подошли. Сейчас очень высокие требования к здоровью донора, а здоровых людей всё меньше становится. И из тех, кто приходит сдавать, из четверых, может быть, только один остаётся, чтобы сдать. Так что доноры тромбоцитов нам нужны всегда.


А вот этот закон об НКО…

 Об иностранных агентах? Ну, это тоже политический заказ. Но нас это, слава Богу, не коснулось, потому что мы никаких грантов зарубежных не получали. Мы существуем на пожертвования, и 90 % жертвователей у нас живут в республике Башкортостан.

И ни в каких программах вы в принципе не участвуете?

 Нет. В международных программах мы не участвуем. Мы работаем так: и получатели помощи у нас все из республики, и благотворители тоже все из республики, на 90 процентов, или выходцы наши, которые по всей стране разъехались и нам помогают. Есть у нас волонтёрское движение «Арт-терапия»: волонтёры ходят в больницы и там занимаются с детьми прикладным творчеством, проводят мастер-классы, например, по оригами, аппликации, поделкам из бус, вяжут браслетики, рисунки рисуют какие-нибудь интересные, делают поделки в каких-то интересных техниках.Сейчас у нас новый проект затевается. Он вышел из проекта «Больничные дети». Те мамы, у которых изъяли детей, ходят и спрашивают, что сделать, чтобы восстановиться в правах. Мы пытаемся им помочь, чтобы их не лишили родительских прав.

Как правило, за что из лишают? 

За пьянство, за то, что ребёнок брошенный, неухоженный, например. Рукоприкладство — бывает такое, что ребёнок подвергается в семье насилию и так далее.

То есть, скорее всего, их лишают за дело?

Да, скорее всего, за дело. 

А как часто удаётся восстановить права?Кто-то, контролируя, понимает, что эти матери, условно говоря, были плохие, а потом стали хорошие, исправились...

Ну, это действительно «условно говоря», ведь в каждом человеке есть и плохая сторона, и хорошая.

Часто ли удаётся вернуть ребёнка той или иной матери, и чтобы у них всё хорошо было потом?

Я статистику не скажу, но случаи такие есть. Случаи, когда изымают ребёнка, действуют в воспитательных целях: человек понял — «до чего я докатился!», — что это серьёзно и берёт себя в руки, начинает прибираться в квартире, устраиваться на работу, чтобы его не лишили ребёнка. Это немножко «отрезвляет», так скажем, родителей. Были такие случаи, да. Но ведь есть ещё и отказные дети, — от которых отказываются мамы. Мы тоже сталкиваемся с этой проблемой, интересуемся, почему мамы отказываются. И во многих случаях ситуация выглядит так: студентка приехала из района в Уфу учиться, завела парня, с парнем поссорилась. Сама беременная. Родила. В общагу с ребёнком не пускают. Домой уехать — там её убьют, она боится. Парня она найти не может, или он от ребёнка отказывается. И она отказывается, но не потому, что она плохой человек или потому что она не хочет этого ребёнка, просто она загнана в угол, она не знает что делать, у неё нет поддержки, она не знает, что предпринять — и отказывается от ребёнка!

А как вы ей можете помочь?

Сейчас есть такая тема — профилактика отказов, то есть сохранение ребёнка в семье. Что можно сделать? Нужно помочь маме выйти из этой ситуации. Часто даже благополучные беременные находятся в «гормональном тонусе», и им нужна поддержка в этот момент. И если рядом не оказывается близкого человека, а ей, например 18-19 лет, — ещё тяжелее принять правильное решение. Таким девочкам нужны консультации психолога, социального педагога, юриста, которые успокоят, скажут, какие документы и куда нужно подавать, чтобы получить пособие. А она об этом даже не знает! Поговорят с ней о маме, выяснят, почему она считает, что её дома убьют. Иногда едешь, разговариваешь с родителями, и они берут внука с распростёртыми объятиями, и всё нормально, и ребёнок остаётся в семье, и всё разрешается благополучно. Или же нет жилья. Для таких случаев существует приют. То есть какое-то время, пока мама «не придёт в себя», не соберётся с силами, не соберёт документы и не устроит свою жизнь…

Т. е. есть жильё для таких случаев?

Нет, в Уфе его практически нет, но сейчас мы хотим сделать такой приют именно в качестве профилактики отказов, когда мама отказывается от ребёнка и одной из основных причин называет отсутствие места для проживания. Мы хотим размещать их в этот приют, но не для того, чтобы они там жили на готовеньком, а для того, чтобы они использовали эту возможность решить свои проблемы и через какой-то период времени оттуда выйти и жить самостоятельно. Вот такая поддержка. И когда мама находится в приюте, ей как раз и оказывается та самая помощь юриста, психолога и социального педагога. Мама уже привязывается к ребёнку, и у неё уже нет мысли отказаться от него. Всё это делается для того, чтобы потенциально благополучная мама не отказалась от ребёнка.

А как вы хотите создать такой приют? Построить?

Построить или снять помещение в аренду. Главное, чтобы он был, этот приют! Потому что очень много случаев по статистике, и Управление по опеке и попечительству города нас в этом поддерживает, так скажем, морально, — финансово не могут они поддержать, — и говорят, что это очень нужно, и очень много таких девочек, у которых дети остались бы с родной матерью.

Занимаясь этим уже 6-7 лет, ты чувствуешь, что уже достигла каких-то успехов? В чём ты испытываешь затруднения? Что бы ты хотела изменить? Или ты довольна тем, как идут дела?

 Конечно, нет предела совершенству. Я сама из коммерческой сферы: я десять лет была директором, входила в топ-состав, занимала должности первых замов, начальников отделов в коммерческих организациях. И снабжением занималась, и сбытом. То есть у меня такой «коммерсантский» подход. И даже здесь я отношусь больше не как чиновник, а как коммерсант. С чиновниками, например, мне трудно общаться. И, как и любой другой организации, нам нужно расти, нужно развиваться, нужно осваивать новое. То есть мы к чему-то стремимся, мы до этого доходим, мы радуемся — и видим, что есть ещё к чему стремиться: и сайт можно сделать лучше, и рекламные изображения должны быть более профессиональными, то есть мы всегда, всегда развиваемся. Если же смотреть в общем, — сейчас очень сложное и тяжёлое время для благотворительности. Может быть, обывателю этого и не видно, но на благотворительность обратило внимание государство! И решило взять всё под свой контроль — и добровольчество, и благотворительность.

А почему государство вдруг обратило на это внимание?

Особенность авторитарного режима управления. Не должно быть альтернативного мнения. Ведь многие благотворительные некоммерческие организации очень часто выражают альтернативное государству мнение, то есть государство делает вот так, а благотворительная организация заявляет, что это неправильно. То есть указывает на слабые места государства. Или предлагает другой, более правильный метод решения проблемы. То есть это оппозиция, грубо говоря, в социальной сфере. А государство не хочет конкуренции в социальной сфере, не хочет оппозиции. Казалось бы, всё должно быть наоборот — государство должно поощрять, поддерживать, раз само не может решить. Но здесь куча НКО-шников, которые этим занимаются, надо им помочь, дать им зелёный свет, сказать, молодцы, мы с этим не справляемся, так давайте вы помогайте. Но это не признаётся. У нас же до сих пор, как раньше: мне ничего не надо, у меня всё есть, да здравствует Советский Союз! Так учили, и так до сих пор и осталось.

То есть в сфере социальной советская ментальность до сих пор так и живёт?

Да. И сейчас ещё начинается: для волонтёров закон — надо книжечку какую-то заводить, государство будет их регистрировать, записывать, учитывать. Все эти селигеры… То есть волонтёр это тот, кто волонтёр от государства. А тот, кто, например, в независимой маленькой организации волонтёр, тот вроде какой-то «недоволонтёр», что-то он там нарушает. Вот уже такая идёт тенденция. То есть хотят построить волонтёров, как пионеров. То же самое и с благотворительными организациями. Сейчас Путин очень большие деньги выделяет на гранты некоммерческим организациям. Это чем чревато: организация разленится и отучится привлекать деньги, правильно объяснять, для чего нужно просить, убеждать благотворителей, чтобы люди в них верили. Гораздо проще написать заявку на грант и получить его! Один год ты получишь грант, второй год, третий — и на четвёртый год ты либо будешь делать то, что тебе скажет государство, чтобы получить этот грант, либо тебе придётся вспоминать, как собирать пожертвования. То есть как на наркотик посадят на гранты, а потом будут управлять всей этой некоммерческой мафией, оппозицией. То есть происходит то же, что и детдомах, когда благотворительные организации испытывают апатию к сбору средств.И сейчас опять пойдёт расслоение: будут лояльные государству организации, которые хорошо финансируются, и будут такие, знаете, полулегальные «разбойники», «робин гуды», которые действуют на грани закона и ещё должны доказывать, что они творят добро!

Это уже свершившийся факт или это ещё всё в процессе?

Это в процессе, но всё идёт к тому. То есть пока это ещё не стало ярко выраженным, для этого нужно время, но к тому идёт. Я считаю, что это очень неправильно.

Последние статьи в разделе
Back to top