MNHTTN

Американская азбука #33

30 декабря 2013

текст: Александр Генис

фото: Библиотека Конгресса США

 

Т акси просто, но насмерть сплетает пространство, время и деньги: счётчик стучит независимо от того, стоим мы или едем. В этой нерасчленимости миль, минут и центов скрывается указание на такую незатейливость таксистского труда, которая лишает его даже права называться ремеслом. 
В Старом Свете, особенно среди консервативных островитян, таксисты сохранили осколки сословной спеси, присущей древней касте ямщиков. Так, в Японии водители носят белые перчатки: кое-где они ещё сушатся во дворе на ветках-распялках, и по этой таксистской сакуре, как по вывеске, узнают жильё шофёра. 


По другую сторону Евразии образец — лондонские таксисты, которые берегут, как остальные англичане монархию, преемственность с сухопарым кэбом: и у того, и у другого экипажа крыша достаточно высока, чтобы пассажир мог не снимать цилиндра. Американские такси давно растеряли любые традиции, кроме, кажется, последней: жёлтый цвет, в который окрашены все нью-йоркские таксомоторы. Из-за этого они, заклеймённые ядовитым канареечным колером, напоминают гетто на колесах. Что, в сущности, недалеко от истины.

Такси вместо статуи Свободы встречает эмигранта в Америке. Этот тамбур на пути в страну позволяет быстро и наверняка заработать первые живые деньги. Искус той же таксистской простоты: нигде нет столь элементарной зависимости между трудом и зарплатой. Конечно, это только арифметика бизнеса, нехитрые правила сложения, которые проходят в подготовительном классе американской мечты. Естественно, здесь мало второгодников. В Нью-Йорке водительский корпус ежегодно обновляется на четверть. Такси — состояние не постоянное, а промежуточное, это не профессия, а работа, не цель, а средство, средство транспорта, перевозящее эмигранта от места прибытия к месту назначения. Таксист может оказаться уроженцем любой страны — от Албании до Японии, или, переходя на английский алфавит, — от Афганистана до Зимбабве. Отсюда та разноязыкость нью-йоркского такси, которая делает его второй, после штаб-квартиры ООН, космополитической достопримечательностью города. Привыкших к этому международному сообществу пассажиров не раздражает самый причудливый акцент. Напротив, они с удовольствием практикуются в знании географии и газетных заголовков, обсуждая с шофёром дела на его экзотической родине. 


Тут, как и всюду, эклектичность Нового Света утрирует вольные черты таксомоторной мифологии. Такси беспрестанно воспроизводит ситуацию непредсказуемости. Здесь всё случайное — маршрут, клиенты, связи. К грубым запахам примешивается слабый аромат чужих приключений. Такси, как ветер или цыгане, таит в себе соблазн свободы. (Характерно, что нелегальные такси зовутся в Америке цыганскими — gypsy.) 


Фигура таксиста тоже обрастает густой метафорической бахромой. Он являет образ случайного, «заброшенного» в жизнь и не сумевшего в ней укорениться человека. Таксист — анонимный свидетель любви и смерти — остаётся вечно посторонним, он чужой что на тризне, что на празднике жизни. 


Мимо этого стихийного экзистенциалиста не могли пройти современные музы. И действительно, он часто попадает в герои, как это случилось в фильме Мартина Скорсезе «Таксист» или Павла Лунгина «Такси-блюз». И в русской, и в американской картине такси — апофеоз беспочвенности, олицетворение бесприютности и одиночества. Герой и одного, и другого фильма то преодолевая истерику, то уступая ей, колеблется на краю бездны отчаяния. Но в финале это сходство кончается. Пути героев расходятся, причём так круто, что различие их судьбы оборачивается опять-таки незатейливой, как всё в этом сюжете, притчей. В русском фильме свобода приводит таксиста хоть и к неумышленному, но преступлению, в американском — хоть и к сомнительному, но подвигу.